ПАСТЕРНАК БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ

(1890-1960)

                                 У людей пред праздником уборка.

                           В стороне от этой толчеи

                           Обмываю миром из ведерка

                           Я стопы пречистые твои.

                                   Шарю и не нахожу сандалий.

                                   Ничего не вижу из-за слез.

                              На глаза мне пеленой упали

                              Пряди распустившихся волос.

                              Ноги я твои в подол уперла,

                              Их слезами облила, Исус,

                              Ниткой бус их обмотала с горла,

                              В волосы зарыла, как в бурнус.

                              Будущее вижу так подробно,

                              Словно ты его остановил.

                              Я сейчас предсказвывать способна

                              Вещим ясновиденьем сивилл.

                              Завтра упадет завеса в храме,

                              Мы в кружок собьемся в стороне,

                              И земля качнется под ногами,

                              Может быть, из жалости ко мне.

                              Перестроятся ряды конвоя,

                              И начнется всадников разъезд.

                              Словно в бурю смерч, над головою

                              Будет к небу рваться этот крест.

                              Брошусь на землю у ног распятья,

                              Обомру и закушу уста.

                              Слишком многим руцки для объятья

                              Ты раскинешь по крнцам креста.

                              Для кого на свете столько шири,

                              Столько муки и такая мощь?

                              Есть ли столько душ и жизней в мире?

                              Столько поселений, рек и рощ?

                              Но пройдут такие трое суток

                              И столкнут в такую пустоту,

                              Что за этот страшный промежуток

                              Я до воскресенья дорасту.                («Магдалина»)

У позднего Пастернака есть несколько стихотворных пересказов Евангелия, но это – не пересказ. Это своего рода Евангелие от Магдалины, неслыханное в своей простоте.

В Священном Писании нигде не сказано, что Магдалина должна дорасти до воскресения. Что недостаточно поверить в воскресение Христа, а нужно самому пережить его, пройдя сквозь пустоту. Что внутренний долг каждого – духовно умереть и воскреснуть. Во всяком случае, прямо об этом в Евангелиях не сказано, и такое пастернаковское прочтение весьма необычно. Так поэзия становится языком откровения.

«Я был крещен своей няней в младенчестве, - писал Пастернак, - но из-за ограничений, которым подвергались евреи, и к тому же в семье, которая благодаря художественным заслугам отца, была от них избавлена и пользовалась определенной известностью, это вызвало некоторые осложнения и оставалось всегда душевной полутайной, предметом редкого и исключительного вдохновения, а отнюдь не спокойной привычкой. В этом, я думаю, источник моего своеобразия. Сильнее всего в жизни христианский образ мысли владел мною в 1910-1912 годах, когда закладывались основы моего своеобразного взгляда на вещи, мир, жизнь». Обращает на себя внимание соседство понятий «крещение» и «вдохновение», «христианский образ мысли» и мировоззренческое «своеобразие», т.е. слияние представлений о христианстве с идеей творчества, свободой самовыражения.

Тем не менее принадлежность к богоизбранному народу при жизни поэта вовсе не делала его любимцем муз. Мало того, мешала ему стать тем, кем он стать хотел: русским писателем. Если в выходивших на Западе антологиях русской поэзии больше всего места отводилось Пушкину, Блоку и Пастернаку, то в России ему приходилось по его словам «довольствоваться узкой негласной популярностью». Горечь ощущения «непоправимой чужеродности» (это тоже определение Пастернака) подспудно проникало и в его поэзию.

Ощущение, что для  признания русским поэтом необходимо быть русским от рождения, лишалось остроты благодаря истории его крещения. Ведь то обстоятельство, что крещен был не просто ребенок, но младенец, и не священником, а няней (второй матерью), предельно сближало друг с другом, почти сливало воедино факт рождения еврея с фактом «рождения христианина».И все же осознавая то, что требовалось не стать, а родиться русским – пережить «второе рождение», Пастернак прибегает к художественной реинкарнации, являясь миру заново – в образе и под именем своего героя, ставшего носителем авторских идей, русского поэта Юрия Живаго.

Сам поэт делил свою поэтическую судьбу "пополам": "Я не люблю свой стиль до 1940 года", - признавался Борис Леонидович.

Можно было бы очень огрубленно наметить три периода в его творчестве: ранний, предреволюционный и, по инерции, первые послереволюционные годы, когда "церковно-бытовая реальность" проступает в лирике Пастернака; средний (примерно с середины 20-х годов до войны), когда она почти сходит на нет, и последний период, когда евангельские "темы и вариации" в его поэзии возникают постоянно, осознанно и целенаправленно.

Никита Струве так характеризует этот временной отрезок: «… он вяло и покорно мерился с пятилетками и разглядывал даль социализма, - как бы уходя от самого себя, от сущности, от судьбы, от Бога… И тем не менее, и Бог, и судьба его настигли. В этом непреходящее значение «Доктора Живаго»…»

Сам поэт в стихотворении "Рассвет" (1947) объяснил это так:

Ты значил все в моей судьбе.

Потом пришла война, разруха,

И долго-долго о Тебе

Ни слуху не было, ни духу.

И через много-много лет

Твой голос вновь меня встревожил,

Всю ночь читал я твой завет

И как от обморока ожил…

Две строчки из стихотворений раннего Пастернака могут служить ключом в сотворенный им поэтический мир: "Я посвящаюсь чуду" и "как в неслыханную веру, я в эту ночь перехожу".

В эти годы его мир сакрален, полон мистического преклонения перед чудом жизни. Понять его можно с помощью "творящих слов" ("Я молил Тебя: членораздельно/ Повтори творящие слова" - эту просьбу, признаться, можно было бы в ранние годы обратить и к самому поэту). И это мир лавры Киева, "обеден", "вечерен", "панихид", "масляной недели", "церкви", "хорала", "молящихся", "колокола", Каина, Голиафа, Суламифи и Кайяфы, мир "Библии", "Экклезиаста", "Святого Писанья", "Апокалипсиса".

Последовавшее за этим почти полное молчание Пастернака на темы "церковно-бытовой реальности" может быть интерпретировано как ощущение богооставленности - затянувшаяся на четверть века Страстная пятница.

Где Ты? На чьи небеса перешел Ты?

Здесь, над русскими, здесь Тебя нет.

В какой мере Бога не было в эти годы "над Россией", а в какой мере - над самим Пастернаком, - особая проблема. Во всяком случае, появляющиеся в его стихах в это время "Самсон" и "Илья Пророк", даже "Голгофа" - применительно к  революционеру Шмидту, вплоть до поэтически дерзкого и религиозно-кощунственного сближения Мейерхольда и Творца позволяют рассматривать их использование поэтом в лишь мифопоэтическом контексте. Словом, вопрос, заданный Пастернаком в стихотворении "Бальзак" ( 1927):

Когда, когда ж, утерши пот

И сушь кофейную отвеяв,

Он оградится от забот

Шестой главою от Матфея? -

мог бы быть задан и самому поэту, который сознавал:

И я испортился с тех пор,

Как времени коснулась порча.

Пожалуй, первой попыткой ответа стало стихотворение "Памяти Марины Цветаевой", со строчками, имеющими отношение к поэтессе: «И только верой в воскресенье Какой-то указатель дан...»

В раннем варианте были такие строки:

Я наподобье евхаристий

Под вкус бессмертья подберу

Промерзшие под снегом листья

И мандаринов кожуру.

В примечании к этому стихотворению поэт писал: «Это круг идей, только еще намеченных и требующих продолжения, но ими я начал свой новый, 1944 год». Сегодня мы, знающие "продолжение" этого круга идей, и не только идей, но и самой жизни поэта, можем вполне определенно их обозначить: «Бог», «воскресенье», «церковно-бытовая реальность», «бессмертие»:

Со мной сегодня вечность вся.

Вся даль веков без покрывала.

Мир Божий только начался.

Его в помине не бывало.

Жизнь и бессмертие - одно.

Будь благодарен высшим силам

За приворотное вино,

Бегущее огнем по жилам.     ("Чувство жизни", 1957)

Основное "чувство жизни" в сотворенном Пастернаком поэтическом мире - евхаристическое. "Порядок творенья" основан на благодарении:

И белому мертвому царству,

Бросавшему мысленно в дрожь,

Я тихо шепчу: «Благодарствуй,

Ты больше, чем просят, даешь.»

Евхаристично восприятие природы у Пастернака:

Как будто внутренность собора -

Простор земли, и чрез окно

Далекий отголосок хора

Мне слышать иногда дано.

Природа, мир, тайник вселенной,

Я службу долгую твою,

Объятый дрожью сокровенной,

В слезах от счастья отстою.

Евхаристично и отношение к смерти:

О Господи, как совершенны

Дела Твои, - думал больной, -

Постели, и люди, и стены,

Ночь смерти и город ночной…

Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук Твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И прячешь, как перстень, в футляр. («В больнице»)

В одном из писем Пастернак дал "эпистолярный" вариант этого мироощущения, славящего, молитвословящего, благодарящего смерть как самое большое Счастье и подарок от Бога, под знаком которой вырастает ценность мира, с которым расстается умирающий.

Предсмертная лирика Пастернака вплетается в общехристианскую симфонию естественно и органично.

      Весеннее дыханье родины

                           Смывает лед зимы с пространства

                           И черные от слез обводины

                           С заплаканных очей пространства.

Православным пластом эти очи отерты в самые последние годы, в цикле, написанном, для романа «Доктор Живаго». Вифания, Иерусалим, Гефсиманский сад. Даже Гамлет, выходя на подмостки, шепчет в гениальном стихотворении что-то евангельское, праотческое, ветхозаветное:

                           Если только можно, Авва Отче,

                           Чашу эту мимо пронеси…

С одной стороны, в "Гамлете" звучит гефсиманская тема отказа от чаши при сознании неотвратимости конца пути в полном соответствии с "вековым прототипом". С другой стороны, в конце своего крестного пути Пастернак пишет стихотворение "Все сбылось" с ключевым для его позднего мироощущения мотивом:

Я вижу сквозь его пролеты

Всю будущую жизнь насквозь.

Все до мельчайшей доли сотой

В ней оправдалось и сбылось.

Это перекликается с заветной мыслью позднего о.Сергия Булгакова о важности соотношения между "обетованием" Христовым и "исполнением" и необходимостью иметь это чувство жизни "как самое центральное и существенное". В категориях христианского "обетования и исполнения" мыслит Пастернак историю:

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

Таковой он мыслит и культуру в широком смысле слова:

И странным виденьем грядущей поры

Вставало вдали все пришедшее после.

Все мысли веков, все мечты, все миры,

Все будущее галерей и музеев,

Все шалости фей, все дела чародеев,

Все елки на свете, все сны детворы.

Все отмечено печатью единственного чуда в мировой истории, и «чудо есть Бог».

В цикле венчающих роман стихотворений одно из самых значимых – «Рождественская звезда». Стихи о всемирном Младенчестве, о Рождестве, которое своим млечным светом озаряет наш страшный мир, лежащий во тьме смертной. О Младенчестве, которому никакая смерть не страшна, потому что оно-то и есть сама вечность. Завершающее цикл стихотворение «Гефсиманский сад» - о трагедии Христовой, богочеловеческой, попирающей смертию смерть. Раны Христа кровоточат, не заживая и после воскресения. Но рождество этим не отменяется, и воскресение есть – такова логика пастернаковской мысли.