МИХАИЛ  ЮРЬЕВИЧ  ЛЕРМОНТОВ

Как часто силой мысли в краткий час
Я жил века и жизнию иной,
И о земле позабывал. Не раз
Встревоженный печальною мечтой,
Я плакал; но все образы мои,
Предметы мнимой злобы иль любви,
Не походили на существ земных.
О нет! Все было ад иль небо в них.

Эти строки Лермонтов написал в неполные 17 лет, а жить ему оставалось ровно десять. "Ад иль небо..." - кромешный мрак и божественный свет, две столь противоположные крайности в душе, между которыми разрывается она. То хаос смятенья, то гармония устремленности к Творцу, но чаще парадоксальное смешение того и другого вместило в себя творчество поэта.
У Лермонтова всерезко, все контрастно. Он любит крайности - и в поэзии, и всебе самом. Любит привлекать идеи полярно несовместные - и совмещать их, чворя особый мир, где все резко очерчено, все несомненно. Противозначные полюса создают напряженное пространство внутри лермонтовских эстетических фантазий. Их громовые разряды так влекут к себе приверженцев поэтического слова.
Любимые лермонтовские слова: страдание, страсть, мука... Святые отцы учат, что крайности - от бесов.

 
Душа сама собою стеснена,
Жизнь ненавистна, но и смерть страшна,
Находишь корень мук в себе самом,
И небо обвинять нельзя ни в чем.

Он понял это в семнадцать. Но слишком часто потом отказывался от такого понимания.
Незадолго до своей гибели поэт создал стихотворение - оно стало для него последним, - в отором он прямро заявил о себе как о преемнике Пушкина в исполнении "долга, завещанного от ога". Он делает своего "Пророка" как бы продолжением того рассказа, который начат и не авершен Пушкиным. Лермонтов подхватывает повествование там, где его предшественнник остановился. Ведь мы не знаем, как именно распорядился лирический герой Пушкина Божьим даром и как исполнял он сообщенную ему верховную волю. Лермонтов рассказывет, что же происходило далее:

С тех пор, как Вечный Судия
Мне дал всеведенье пророка...
Да, вот это мы знаем, но что затем?
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

А тут уже и сомнение: продолжает ли Лермонтов именно Пушкина? Сюжетно - да. Но неужто лишь злобу и порок можно узреть в людях, используя дар всевидения? Для Пушкина то был бы слишком ограниченный, слишком упрощенный взгляд на мир. Для Лермонтова - с его "или - или", с его тяготением к крайностям - подобное восприятие оказывается возможным.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья.
В меня все ближние мои
Бросаюли бешено каменья.
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи...

Пророк возвращается туда, где началась его духовная жизнь, к истоку событий.
Мотив нежелания осуществлять пророческое служение - из-за недостоинства тех, на кого оно должно юыть обращено. Подобная аргументация не достойна исполнителя Божьей воли, его не должна останавливать и угроза гибели от неблагодарной толпы, ибо он возведен на уровень более возвышенного пониманияцели и смысла бытия, нежели уровень "мудрости мира сего". Пророк служит Богу, а не толпе. Лермонтовский пророк изменяет себе. Хуже того: он отвергает волю Творца.
Впрчем, своего дара он не утрачивает,осуществляя его в общении со всей прочей тварью земной, с безграничным миром природы:

Завет Предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Мир же людей не способен воспринимать мудрость от Бога:

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
"Смотрите,: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами!
Смотритеж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и беден!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!"

Но слишком пристальное внимание к подобному - не есть ли также отказ от восприятия Божественной мудрости? Порицающие пророка самолюбивые старцы, не учуяли ли они столь важное в его натуре: годыню? Не несет ли он в себе того же себялюбивого начала?
Мотив одиночества слышится во всей его поэзии. Оно обусловлено конфликтом с окружающим миром, конфликтом, в котором постоянно пребывает поэт.
Горючее одиночество - никто не выразил его в русской поэзии сильнее Лермонтова. Здесь и жар горящего пламени, и горе безысходности.
Но ведь само по себе уединение не так и страшно. Мы знаем, что пустынники специально уединялись для духовных упражнений, для более тесного единения с Творцом. Греховно уныние в одиночестве. Такое уединение безблагодатно.
И вот что важно: сам Лермонтов, его герои, самым ярким из которых стал Печорин, мучительно переживая свое одиночество, ощущали в том единство со всем своим поколением - единство в грехе.
Связь со временем человек не может не ощущать. Он не может своей волею противостоять власти внешних обстоятельств, в ряду которых пребывает ивремя. Только призвание на помощьБожией воли способно одолеть эту власть. Религиозно аморфное поколение, к которому принадлежал и Лермонтов, могло лишь безвольно следовать за мерным течением времени, - и утолять потребность в единстве, данную нам Творцом, в одном лишь ложном, навязанном лукавыми силами сознаниии общей бесцельности бытия. Впрочем, не все и осознавали это. Сознать - значило сделать первый шаг на пути изживания безблагодатного состояния. Этот подвиг взял на себя Лермонтов, может быть, и не имея представления о конечной цели и средствах к исцелению "болезни времени" - безверию, когда "жизнь уж нас томит, Как ровный путь без цели...", "Жизнь томит...как пир на празднике чужом".
Вполне вероятно, что образ пира навеян евангельской притчей о званых на пир, но пренебрегших приглашением (Мф. 22, 1-14). Либо притчей о разумных и неразумных девах (Мф. 25, 1-13) Если так, размышление Лермонтова обретает дополнительный оттенок - эсхатологического предощущения.
Итак, чтобы избыть грех, следует его осознать. Стихотворение "Дума" (1838), откуда взяты приведенные строки, есть акт осознания общего греха поколения, у которого "...царствует в душе какой-то холод тайный, Когда огонь кипит в крови".Состояние это можно и должно назвать (Откр. 3, 16).
В поэтических строках всюду, - то явно, то догадкою ощущаем мы одну из главных причин душевного голода поэта: неутоленное вожделение любоначалия. Едва ли не одного Бога видит он способным способным душу свою постичь.

В душе моей, как в океане,
Надежд разбитый груз лежит.
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я - или Бог - или никто!

Гордец молод. Но все же перед нами Лермонтов, натура которого определилась довольно рано.

Я не хочу, чтоб свет узнал
Мою таинственную повесть;
Как я любил, как я страдал,
Тому судья лишь Бог да совесть!...
Им сердце в чувствах даст отчет,
У них попросит сожаленья;
И пусть меня накажет Тот,
Кто изобрел мои мученья...

Лермонтов опускается до глубочайших глубин безверия, бросая упрек в своих муках не кому иному, как Творцу. И гордыня эта - не сокрытая змея, а слишком на виду. И часто сквозь гордыню проступает то, с чем она близка, особенно в романтизме, - тяготение к богоборчеству, побуждающему на создание поэтического шедевра - стихотворения 1840 года "И скучно и грустно..." , завершающие строки которого потрясают своим безверием в отчаянии:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, -
Такая пустая и глупая шутка...

Жизнь - шутка. Но кто может так шутить? Только Тот, Кто эту жизнь создал. "Пустая и глупая шутка" - это кощунственный вызов Создателю.
Но Лермонтов на этом не останавливается. Он обращается к Творцу с молитвой, напитанной ядом насмешки, с прошением, где избыточно ощущается неприятие воли Его:

За все, за все Тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы Тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

"В основу стихотоворения положена мысль, что Бог является источником миррового зла", - пишет в комментариях Ираклий Андронников. Мысль эта утверждаема была кальвинизмом. Лермонтов неосознанно прикоснулся к нему в увлечении романтизмом Байрона. Форма, как видим, не безобидна для человеческой души.
Не имея для того подлинной духовной основы, применяя к себе лишь романтический шаблон, поэт оказался в плену и у той богоборческой идеи, которая определяла наполнение чужеродной заимствованной формы, как это произошло и с "Мцыри" и с "Демоном".
Между тем понимание губительности своеволия Лермонтову было дано. О том повествуют изумительно прекрасные стихи "восточного сказания" "Три пальмы".

В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли.
Родник между ними из почвы бесплодной,
Журча, пробивался волною холодной,
Хранимый, под сенью зеленых листов,
От знойных лучей и летучих песков.
И стали три пальмы на Бога роптать:
"На тто ль родились мы, чтоб здесь увядать?
Без пользы в пустыне росли и цвели мы,
Колеблемы ветром и зноем палимы,
Ничей благосклонный не радуя взор?...
Не прав твой, о небо, святой приговор!"
И только замолкли -- в дали голубой
Столбом уж крутился песок золотой,
Звонков раздавались нестройные звуки,
Пестрели коврами покрытые вьюки,
И шел, колыхаясь, как в море челнок,
Верблюд за верблюдом, взрывая песок.
Мотаясь, висели меж твердых горбов
Узорные полы походных шатров;
Их смуглые ручки порой подымали,
И черные оси оттуда сверкали...
И, стан худощавый к луке наклоня,
Араб горячил вороного коня.
И конь на дыбы подымался порой,
И прыгал, как барс, пораженный стрелой;
И белой одежды красивые складки
По плечам фариса вились в беспорядке;
И, с криком и свистом несясь по песку,
Бросал и ловил он копье на скаку.
Вот к пальмам подходит, шумя, караван:
В тени их веселый раскинулся стан.
Кувшины звуча нслилися водою,
И, гордо кивая махровой главою,
Приветствуют пальмы нежданных гостей,
И щедро поит их студеный ручей.
Но только что сумрак на землю упал,
По корням упругим топор застучал,
И пали без жизни питомцы столетий!
Одежду их сорвали малые дети,
Изрублены были тела их потом,
И медленно жгли их до утра огнем.
Когда же на запад умчался туман,
Урочный свой путь совершал караван;
И следом печальным на почве бесплодной
Виднелся лишь пепел седой и холодный;
И солнце остатки сухие дожгло,
А ветром их в степи потом разнесло.
И ныне все дико и пусто кругом --
Не шепчутся листья с гремучим ключом:
Напрасно пророка о тени он просит --
Его лишь песок раскаленный заносит
Да коршун хохлатый, степной нелюдим,
Добычу терзает и щиплет над ним.

Своеволие отвергло именно высший смысл, постигнуть который ему оказалось неподсильно. Вспомним мудрого Жуковского, который говорил: "Бог хочет от нас не нашего, а Своего дела".Желание именно своего, человеческого, проистекающее из гордыни, оборачивается уничтожением источника жизни.
В этой поэтической легенде - не средоточие ли всей жизненной коллизии Лермонтова, раскрытие его внутренней трагедии? Художник на уровне образном сознает то, чему отказывается следовать в жизни реальной. Своеволие влечет к гибели.
Осмысливая итог лермонтовского пути, Владимир Соловьев писал: "Конец Лермонтова и им самим и нами называется гибелью... мы знаем, что как высока была степень прирожденной гениальности Лермонтова, так же низка была его степень нравственного усовершенствования. Лермонтов ушел с бременем неисполненного долга - развить тот задаток великолепный и божественный, который он получил даром. Он был призван сообщить нам, своим потомкам, могучее движение вперед и вверх к истинному сверхеловечеству..."
Соловьев сумел точно осмыслить долженствование нашего восприятия творчества великого русского поэта - так что даже темные его стороны могут служить благу в трудном делании нашего собственного духовного развития.