ВСЕВОЛОД  МИХАЙЛОВИЧ  ГАРШИН

(14.02.1855 – 1888)

Как и Иисус Христос, Гаршин покинул грешную землю в возрасте 33 лет. И в этом усматривалось нечто символическое — таинственный знак судьбы, ибо его личность, жизнь и образ поведения неси на себе слишком явный отпечаток христианского учения, ибо его произведения излучают всепроникающий, хотя и не яркий, свет истиной национальной религиозности.

И все же Всеволод Михайлович Гаршин, поражавший всех современников любовью к Богу, людям и природе, считавшийся со внутренними законами религиозною аскетизма, ушел из жизни не по-христиански. Считая самоубийство подлостью, он, терзаемый припадками наследственной душевной болезни, на протяжении многих лет мужественно гнал прочь мысль о добровольном уходе из жизни. А мысль эта посещала Гаршина довольно часто.

Как ни хотел этого Гаршин, ему так и не удалось обойтись «без насилия над собой». Но держался он до последнего. Прогрессирующая болезнь, невозможность заниматься писательством, семейная драма (разрыв отношений с матерью, которая прокляла его), горечь бездетности, литературные дрязги, раскаленность атмосферы в обществе, обесценивание человеческой жизни вследствие революционно-террористической практики, волна убийств и самоубийств, ощущение своей ненужности, нежелание быть обузой для родных и близких, бессилие перед «мировым злом» — все это заставило исстрадавшегося Гаршина прибегнуть к насилию над собой.

Примечательно, что хоронили Гаршина не как самоубийцу. Его провожали в последний путь как слишком рано умершего человека, видя в нем одну из самых больших надежд русской литературы и в то же время трагический символ поколения 70–80-х годов 19 столетия. При этом были соблюдены все христианские обычаи и традиции и возданы все необходимые почести.

Говоря о Гаршине, необходимо иметь в виду следующее. Он жил и творил в ту пору, когда в отечественной литературе в силу влияния на умы людей революционной идеологии преобладало не сознательное, открытое христианство, а христианство бессознательное, опосредованное. Было бы, однако, ошибкой полагать, что с возведением атеизма в ранг государственной политики христианские идеи и мотивы совсем исчезли из русской литературы. Вопреки всему они продолжали жить и плодоносить, изменилась лишь форма их проявления, ставшая более изощренной и завуалированной. Характер гаршинского преломления религиозно-христианских начал, помимо всего прочего, позволяет еще раз убедиться в том, что атеизм, загнавший «в подполье» сознательное христианство, оказался совершенно бессильным перед xристианством непроизвольным, «врожденным».

Знавших Всеволода Михайловича поражала исключительная его веротерпимость. Гаршина очень многие принимали за своего: евреи за еврея, цыгане за цыгана, татары за татарина.

Вряд ли был случаен интерес писателя к драматической поэме Лессинга «Натан Мудрый», которую он читал вслух своим «скучающим» товарищам по Горному институту. В этой пьесе немецкий просветитель выступал против религиозной исключительности и ратовал за гуманизм и равенство народов. Все это было близко Гаршину, не только терпимо относившемся ко всем религиям мира, но и признававшему право человека иметь атеистические убеждения.

Отношение Гаршина к вопросам веры особенно рельефно проступает в рассказе «Ночь». Большая доля автобиографичности присутствует в этом произведении, буквально пронизанном христианскими мотивами. Герой этого самого «религиозного» рассказа Гаршина, Алексей Петрович, на редкость одинок. Он приходит к выводу, что и его собственная жизнь, и жить всех остальных людей — сплошная ложь, что за так называемыми «добрыми поступками» стоят тщеславие, фальшь и страх. Уже никто и ничто не в состоянии удержать его на этом светe. Он готов умереть с презрением и к самому себе, и ко всем окружающим, которые представляются ему «кровожадными, кривляющимися обезьянами». Уставший от бесконечной рефлексии, Алексей Петрович берет револьвер с тем, чтобы пуля оборвала его мучительное существование. И вдруг — «в открытое окно раздался далекий, но ясный, дрожащий звук колокола». Именно этот неожиданный, «неуместный» звук колокола явился спасительным, очищающим для героя, пришедшего к мысли о самоубийстве, какая-то неведомая сила заставила его снова положить револьвер на стол.

То была не трусость, и это отчетливо осознавал Алексей Петрович, на которого молниеносно нахлынули детские воспоминания, связанные с посещением церкви «Церковь... духота... Восковые свечи. Старенький пол, отец Михаил, служил жалобным, надтреснутым голоском; дьячок басит. Хочется спать. В окна едва брезжится рассвет. Отец, стоящий рядом со мной, склоня голову, делает торопливые маленькие кресты, в толпе мужиков и баб сзади нас поминутные земные поклоны. Как давно это было!.. Так давно, что не верится, что это была действительность, что сам когда-то видел, а не прочитал где-нибудь или не слышал от кого-нибудь. Нет, нет, было это все, и тогда было лучше. Да и не только лучше, а хорошо было. Если бы теперь так, не нужно бы ездить за револьвером». Звон колокола, пробудивший в памяти одну из картин детства, вернул героя к размышлению о правде, о большом мире: «Это к заутрени, должно быть. Пойдут люди в церковь; многим из них станет легче. Так говорят по крайней мере. Впрочем, помню, и мне легче становилось. Мальчиком был тогда. Потом это прошло, погибло. И легче мне не становилось уж ни от чего. Это правда». И вот в ту роковую минуту, когда смерть была рядом и казалась неотвратимой, Алексею Петровичу вдруг сделалось легче (как когда-то в детстве), и он понял, что потерянная правда нашлась.

Под звон церковного колокола произошло прозрение героя, поэтому выстрел уже не мог прозвучать. «На улице было тихо,— замечает повествователь,— никто не ехал и не шел мимо. И из этой тишины издалека раздался другой удар колокола, волны звука ворвались в открытое окно и дошли до Алексея Петровича. Они говорили чужим ему языком, но говорили что-то большое, важное и торжественное. Удар раздавался за ударом, и когда колокол прозвучал последний раз и звук, дрожа, разошелся в пространство, Алексей Петрович точно потерял что-то. Колокол сделал свое дело: он напомнил запутавшемуся человеку, что есть еще что-то, кроме своею собственного узкого мирка, который его измучил и довел до самоубийства. Неудержимой волной нахлынули на него воспоминания, отрывочные, бессвязные и все как будто совершенно новые для него. В эту ночь он многое уже передумал, и многое вспомнил, и воображал, что вспомнил всю свою жизнь, что ясно видел самого себя. Теперь он почувствовал, что в нем ecть и другая сторона, та самая, о которой говорил ему робкий голос его души».

Алексей Петрович вспоминает то далекое время, когда он маленьким ребенком жил с отцом в глухой, забытой деревушке, изучая десятичные дроби и приобщаясь к таинствам православия. Маленькому Алеше особенно нравилось заниматься священной историей: «Каин, потом история Иосифа, цари, войны. Как вороны носили хлеб пророку Илии. И картинка была при этом: сидит Илия на камне с большою книгою, а две птицы летят к нему, держа в носах что-то круглое». Вполне естественно, что «удивительные, огромные и фантастические образы» библейских героев производили огромное впечатление на ребенка и наложили отпечаток на его характер.

Перед нами уже совсем другой человек, пришедший к выводу, что нельзя убивать себя, что жизнь не замыкается и не кончается на нем. Возвысившись над своим собственным узеньким мирком, он взволнованно повторял: «...нужно, непременно нужно связать себя с общей жизнью, мучиться и радоваться, ненавидеть и любить не ради своего „я", все пожирающего и ничего взамен не дающего, а ради общей людям правды, которая есть в мире, что бы я там ни кричал, и которая говорит душе, несмотря на все старания заглушить ее». Ему открылась истина. И случилось это не только благодаря неожиданному звуку церковного колокола, но и Евангелию.

Отказавшись от самоубийства, Алексей Петрович пришел в неописуемый восторг. Однако этот восторг длился недолго. Не выдержав его, прозревший за одну роковую ночь, герой умирает на рассвете собственной смертью: «Восторг этот родился в сердце, вырвался из него, хлынул горячей, широкой волной, разлился по всем членам, на мгновенье согрел и оживил закоченевшее несчастное существо. Тысячи колоколов торжественно зазвонили. Солнце ослепительно вспыхнуло, осветило весь мир и исчезло».

Победа голоса добра, любви и надежды стоила гаршинскому герою жизни. Но это была нравственная победа над самим собою, вкус которой особенно сладок. И она стала возможна благодаря тому, что Алексею Петровичу открылись вечные ценности, в том числе и ценности христианства.

Православное воспитание Гаршина наложило отпечаток буквально на все. У этого писателя бесполезно искать богоборческие мотивы, столь «модные» в литературе его времени,— их попросту нет. На страдание Гаршин смотрел как на закономерность бытия, ему было близко русское представление о счастье: оно не мыслилось без жертвенного оттенка. Вот почему темы страдания и самопожертвования стали едва ли не главными в его творчестве. Религиозное чувство дает себя знать и в гаршинских взглядах на искусство, на место и роль художника. Гаршин был убежден, что настоящий писатель должен страдать со всеми и за всех, о ком повествует, что творческий процесс сопряжен с сопереживанием, сочувствием и состраданием.

Об этом знаменитый рассказ Всеволода Михайловича «Красный цветок». Благодаря автобиографизму и «строгой реальности» содержания рассказ «Красный цветок» высвечивает главную боль Гаршина, сердцевину его личности и творческих устремлений.

Как и сам Всеволод Михайлович, безумный герой «Красного цветка» не уклоняется от страдания, наоборот, он словно стремится пострадать. И, естественно, без труда отыскивает страдание и сознательно входит в него. Он превыше всего озабочен тем, чтобы принести освобождение всему человечеству. Ради этой цели он готов вынести любое страдание и погибнуть. Смысл своего существования гаршинский герой видит в том, чтобы сразу, одним махом искоренить «все зло», разлитое по земле. «Все зло мира» у Гаршина персонифицировано. В воображении больного «красный цветок», растущий в саду сумасшедшего дома, воплощает это вселенское зло.

Не будет натяжкой сказать, что «Красный цветок» — это своеобразный символ веры Гаршина, для которого было очевидно, что пути, затемненные «противоположностью Богу», не могут привести к правде.

В последние годы жизни Гаршин, всегда любивший и уважавший Л. Н. Толстого, испытал заметное влияние нравственно-этических идей великого писателя. Гаршину была близка толстовская теория «опрощения».

В связи с этим необходимо назвать «Сказание о гордом Аггее», повествующее о том, как был наказан Богом, а затем прощен им богатый и властный правитель одной страны.

Возгордился Аггей и стал думать, что никого нет на свете мудрее, сильнее и богаче его. Ниже своего достоинства считал разговаривать с людьми: «Жил так Аггей один, точно на высокой башне стоял. Снизу толпы народа на него смотрят, а он не хочет никого знать и стоит на своем низеньком помосте; думает, что одно это место его достойно: хоть одиноко, да высоко». И вот однажды в праздник Аггей пошел в церковь. Слушая службу, он размышлял о том, правильно или неправильно говорится в Священном Писании: «Начал протопоп книгу читать, и дошел он до того места, где написано: „богатые обнищают, а нищие обогатеют". Услышал Аггей такие слова и разгневался.

— Что ты, — говорит, – поп, вздумал читать такую ложь? Не знаешь разве, как славен я и 6oгат? Как мне обнищать и нищему обогатеть против меня?

Протопоп же не слушал его, и дальше стал читать книгу, и службы отслужил до конца, не отвечая Аггею.

И рязъярился правитель: протопопа велел заковать в кандалы и посадить в темницу, а лист, на котором те слова были написаны, велел из книги выдрать.

Отвели протопопа в темницу и лист выдрали, а правитель Аггей пошел в свои палаты пировать и на пиру пил, ел и веселился».

В конце концов разгневался Господь на Аггея и лишил ею всего, что он имел и чем так безудержно гордился. Пришлось Аггею пострадать. Наступило прозрение «И горько плакал Aггей. Вспомнил он всю жизнь спою и понял, что не за выдранный лист наказал его Господь, а за всю жизнь. „Прогневал я Господа,— думает, — и будет ли мне теперь пощада и спасение?" Долго лежал он и плакал, каясь в грехе своем и прося у Бога помощи и силы. И послал ему Господь силу. Рассвело, Аггей встал, и вышел из леса, и пошел на светлый Божий мир, к людям». Аггей, ставший поводырем слепых и называвший се6я теперь Алексеем, получил прощение от Божьего ангела и наказ быть впредь мудрым, кротким правителем и братом своему народу. Покаявшийся во всех своих грехах Аггей сделал другой выбор:

«— Нет, господин мой, ослушаюсь я твоего веления, не возьму ни меча, ни жезла, ни шапки, ни мантии. Не оставлю я слепых своих братий: я им и свет и пища, и друг и брат. Три года я жил с ними, и работал для них, и прилепился душою к нищим и убогим. Прости ты меня и отпусти в мир к людям: долго стоял я один среди народа, как на каменном столпе, высоко мне было, но одиноко, ожесточилось сердце мое и исчезла любовь к людям. Отпусти меня!

— Добро сказал ты, Аггей,— отвечал ангел.— Иди с миром!

И пошел поводырь Алексей со своими двенадцатью слепыми, и работал всю жизнь на них и на других бедных, слабых и угнетенных, и прожил так многие годы до смерти своей».

Более наглядной иллюстрации к толстовской теории «опрощения» трудно отыскать во всей отечественной литературе. Гаршин последователен и предельно искренен в каждой детали своего произведения.

На недоуменные вопросы, почему он изменил традиционный финал народной легенды, Всеволод Михайлович объяснял: «Я не знаю, как у меня сложился другой конец. Это делается бессознательно. Сюжет мне запал в голову, я переложил его и не мог закончить иначе. Просто, мне кажется, что это выше". Выше — отказаться от индивидуальной жизни, слиться с другими жизнями, взять на себя долю общего горя, идти со всеми, быть если не нищим, то слугою нищих. Эта мысль — отказ от личности, чтобы служить другим, эта великодушная мечта посвятить себя ближнему — владела Гаршиным неустанно.

«Недобро быть человеку едину» — эти простые, но мудрые слова могли бы служить эпиграфом ко многим произведениям Гаршина. Образы одиноких людей он рисует с неизменным сочувствием и особой внутренней болью. Многие его герои одиноки и при жизни, и при уходе из нее. Им так и не удалось встретить человека, который помог бы преодолеть одиночество и заставил бы радоваться жизни.

И все-таки одинокие Гаршина, как правило, уходят из жизни прозревшими и окрыленными неожиданно открывшейся правдой-истиной. Нередко их подстерегает смерть в минуты самого прозрения. Причем это прозрение осмыслено однотипно: герои решают связать свою жизнь с общей жизнью, служить правде, объединяющей всех людей, и избавиться от эгоистических устремлений.

Там, где у Гаршина заявлен мотив прозрения-обновления, мы непременно встретим и мотив самопожертвования. О том, чтобы принести себя в жертву другим, размышляют многие гаршинские персонажи. Даже роза из «Сказки о жабе и розе». Ей приятно осознавать, что она хоть как-то могла облегчить страдания умирающего ребенка. Она и распустилась-то как будто специально для того, чтобы приободрить больного мальчика: «Роза, хотя и была срезана прежде, чем начала осыпаться, чувствовала, что ее срезали недаром. Ее поставили в отдельном бокале у маленького гробика. Тут были целые букеты и других цветов, но на них, по правде сказать, никто не обращал внимания, а розу молодая девушка, когда ставила ее на стол, поднесла к губам и поцеловала. Маленькая слезинка упала с ее щеки на цветок, и это было самым лучшим происшествием в жизни розы». Такого рода счастливые мгновения выпадали на долю едва ли не всех гаршинских героев, прикоснувшихся к христианским добродетелям и потому способных на подвиг самопожертвования.