ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ ДОСТОЕВСКИЙ

            Христианство оставило глубокий след в русской культуре. В Росии Крещенье дало и письменность, и литературу. Это историческое совпадение во многом определило тот факт, что на протяжении длительного периода вплоть до ХХ века в Росии была не столько литература, сколько христианская словестность. Возник оригинальный "евангельский текст", в создании которого приняли участие многие, если не все поэты, прозаики, философы. Одним из самых значительных выражений христианского характера русской литературы было творчество Федора Михайловича Достоевского.

            Произведения писателя - не романы и не повести. Лучше всего назвать их религиозными легендами. Всюду, всегда в них чувствуется два плана - здешний и тамошний, земной, всякому человеческому взгляду доступный, и горний, куда достигает лишь просветленный взор в редкие минуты благодатного озарения. В жизни Достоевский подмечает не только внешние сцепления причин и следствий, не только воздействие среды, окружающих людей, случайностей на судьбы и мысли человека, не только естественную игру страстей. Он видит, "как диавол с Богом борется. а поле битвы - сердца людей".

            Достоевский воспринимал жизнь как мучительную и напряженную борьбу.Все его действующие лица - в горе, в позоре, в надрыве, в грехе и в борении. Все они страдают, все уязвлены и точно одержимы. То это "бедные люди", "униженные и оскорбленные", забитые и придавленные судьбой, то это отверженные людьми "преступники", то это "мучимые Богом" неудачные искатели; то это злодеи и мучители, уже утратившие не только образ и подобие Божие, но и облик человеческий. Одни уже пали. другим падение предстоит в неминуемом будущем. Каждым образом своим Достоевский показывает, как трудно и тягостно жить, как жизнь жестока. Но из такого мрачного созерцания он не делает горестного и безотрадного вывода - от разочарования и отчаяния он бесконечно далек. Наоборот, в душе его непрестанно рождается и неумолчно звучит "торжественная осанна", "трагический гимн Богу".

            "Братья, не бойтесь греха людей, любите человека во грехе его, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Любите все создание Божие, и целое, и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Будешь любить каждую вещь, и тайну Божию постигнешь в вещах... Просите у Бога веселия. Будьте веселы, как дети, как птички небесные. И да не смущает вас грех людей, в вашем делании". Эти слова старца Зосимы" (в "Братьях Карамазовых") звучат прямым отзвуком прозрений великих подвижников веры.

            Сам же Достоевский писал в одном из писем так: "Я скажу вам про себя, что я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до грорбовой крышки... И, однако же... я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал. что Христос вне истины... мне хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной..."

            Первые потрясения детской души, как мы знаем, оставляют глубокий след в человеке, накладывают неизгладимую печать, быть может, на самые основания всего последующего развития его сознания.

            Образ страдальца, пошедшего на крест за истину, посетит его и на эшафоте, и в аду каторги, и в дни великих сомнений; этот образ - одно из самых сильных впечатлений детства - вошел в его кровь и плоть, вошел однажды и на всю жизнь.

            На каторге Достоевскому открылся спасительный смысл христианства. Исключительную роль в "перерождении убеждений сыграло Еванегелие - единственная книга, дозволенная арестантам. Оно стало для Достоевского действительно "благой вестью", давним откровением о человеке, мире и правде Христа. Из этой книги он черпал духовные силы в Мертвом доме, по ней выучил читать и писать по-русски татарина Алея, который признался ему на прощание, что он сделал его их каторжника человеком.

            Книга эта стала главной в библиотеке Достоевского. Он никогда не расставался с ней и брал с собой в дорогу. Она всегда лежала у него на виду на письменном столе. По ней он сверял свои сомнения, свою судьбу и судьбы героев. По Евангелию Достоевский предсказал свою смерть и как святыню передал книгу своему сыну.

            Каторга изменила систему культурно-исторических координат в мировоззрении и творчестве Достоевского. Тяжелые удары несчастий и смертей (неожиданная кончина первой жены, затем сына и дочери) стали тем старадальческим переломом, который явил начало великого пути. "Покупается счастье страданием", пишет он в черновиках. Ему открылись неограниченные художественные возможности евангельских текстов. Следы их внимательного чтения есть во всех произведениях писателя. Обсуждения Евангелия стали ключевыми эпизодами всех великих романов Достоевского, а сцена чтения Евангелия в "Преступлении и наказании" - одна из величайших страниц Достоевского.

           Один из комментариев к английскому переводу этого романа приводит следующее разъяснение слова, вошедшего в название произведения: "Русское слово "преступление", которое буквально означает"оверстеппинг" или "гоуинг овер акросс" ("переступание", ступание "через чур") у нас обычно переводится словом "крайм". Но этот термин передает только одно значение многосмыслового слова-понятия, - значение поступка, нарушающего юридические законы... Русское слово "преступление" включает в себя и библейский смысл морального преступления или перешагивания через Божий Закон".

            "Все последующие (после "Записок из подполья") книги Достоевского, посвящены проблеме Христа в современности". Но христианство Достоевского в искусстве - это не речи праведника Это почти не определимая локально, но всегда ясно ощущаемая общая точка зрения на мир, какой-то луч света, откуда-то сбоку освещающий темноту его художественных трагедий. Попадая в стихию его больших романов, мы знаем. что мы вошли в стихию христианского миропонимания, мы стали видеть и понимать мир по-христиански. И в то же время христианство Достоевского не беспредметно. Он прямо именует Христа, и всегда - начиная с рассказа о Нем Мармеладова и кончая видением Его Алешей в Кане Галилейской.- это не абстрактное упоминание, а любящее слово о Нем, произносимое человеком и художником.

            Главный вопрос, "которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь - существование Божие", - писал Достоевский Апполону Майкову "И не как мальчик я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла", - записывает он в своем дневнике незадолго перед смертью. Вера не только для самого Достоевского была подвигом: он с неподражаемой силой показал, что только в качестве подвига, ответственного и тревожного, вера и возможна. Вера должна быть совершенно свободна, не может опираться ни на какие доводы и основания. Достоевским впервые в мировой литературе был раскрыт трагизм свободы, свободы, рождающейся из внутреннего раздвоения человеческого духа, вполне реально бьющегося между волевым избранием чистого и греховного, узкого или широкого пути. И это избрание не может и не должно опираться ни на какие основания - здесь главная трудность, главный соблазн веры.

            Мало того, что нельзя доказать бытие Бога доводами разума - если бы можно было, то этот доказанный логически Бог не был бы Живым Богом. "Кто, увидев Бога, понял, что он видел, - не Его он видел". "Братья Карамазовы" являются гениальным художественным комментарием этих слов из псевдо-Ареопагитовых писем. В легенде о "Великом инквизиторе" и во всех беседах Ивана  Карамазова Достоевский раскрывает соблазны и опасности вторжения разума в дело веры.

            Без зла, без черта, рассуждает Иван, "не будет никаких происшествий", "все обратилось бы в один бесконечный молебен", святой, но скучноватый, - не было бы жизни, не было бы развития, движения, совершенствования. Настал бы покой - но могильный покой, застой. И только потому, что есть зло, возможна жизнь, борьба, порывы и стремления. Достоевский хорошо знал этот уклон мысли: он был очень близок в те глоды с Владимиром Соловьевым, который шел как раз таким путем. Достоевский резко отвергает этот путь: нет, Премудрость Божия неведома человеку. Надо "жизнь полюбить больше, чем смысл ее", "полюбить прежде логики...непременно, чтобы прежде логики". И не иронией звучит совет "никогда не думать... а пуще всего насчет Бога, есть Он или нет?". Бог, доступный логике, "евклидовскому" разуму человека, есть Бог Великого инквизитора, то есть вовсе не Бог, а тот "страшный и умный дух", что говорил с Христом в пустыне, "дух самоуничтожения и небытия"...

            Путь к вере лежит через сердце - это свое убеждение Достоевский повторяет неоднократно. Ум может быть замутнен ложными идеями, подчас он мечется в нескончаемых лабиринтах и отчаивается найти исход из им же созданных противоречий, сердце же - храмина души - и при поврежденности, даже порочности натуры человека, сохраняет в себе потенцию веры: через добрые - хоть подчас и минутные - рождающиеся в нем порывы, через совесть, этот "глас Божий" в человеке, через искры любви, пусть даже и к немногим людям.

            В труде , в усилии сердца - возможность спасения всех, даже самых заблудших. Не случайно Алеша Карамазов говорит Федору Павловичу: "Не злой вы человек, а исковерканный", "Сердце у вас лучше головы". И в том неожиданно вспыхивает, прорывается доброе: он зовет Алешу на уху: "особенную, не сегодняшнюю", благословляет в дорогу Ивана и даже винится перед ним. "Горячим сердцем" своим решает пострадать "за дите" и страданием искупить свой грех и грех мира, в котором и сам тоже виноват, Митенька Карамазов. Потенция веры дана и Смердякову - даже Смердякову. Ведь убежден же он, что есть где-то на земле один, много два человека, по вере которых может сдвинуться в море гора, ведь уповает, что Господь "при милосердии своем" простит маловерных, имя коим легион, а значит, и его, "раз усомнившегося", по раскаянии его, помилует.

            В истории литературы, как и в иконописи, мало действительно убедительных и ярких образов Иисуса Христа. Не случайно Достоевский, задумав книгу о Христе, не смог ее написать. Но убедительность образа Христа в легенде о Великом инквизиторе поразительна. ОщущаешьЕго реальное присутствие. И это потому, что Он молчит.

            Он молчит, а инквизитор развивает перед Ним свои теории: мы исправим Твой подвиг, мы дадим людям хлеб, говорит он, мы дадим им счастье, пусть насильно, но дадим. А Христос молчит. Алеша Карамазов не возражал своему брату. Христос не возражает безумствующему перед ним старику-инквизитору.

            Идея высказывается во всем блеске, но ей не верят, а смотрят, что делает человек, одержимый ею. И по плодам различают их; ибо плод добрый от древа доброго и плод злой от древа злого... Мы не верим Великому инквизитору и верим молчащему Христу - и все идеи инквизитора проваливаются в молчание Христа. Мы не верим убийце - и идеи Раскольникова проваливаются в убогий лепет Сони.            Выдвигая на первый план этику чувства, Достоевский призывает идти за импульсом натуры, а не за принципами и максимами разума. Основное чувство - совесть, которую Бердяев назвал "органом восприяти Бога". По Достоевскому, совесть - регулятор этики. Она дает представление о дурном и хорошем, она указывает путь поведения. Совесть пробуждает нравственную природу даже в закоренелом преступнике. "Совесть - это уже раскаяние", - писал Достоевский .С понятием совести у него связано еще одно важное положение. Необходим тот высший регулятор, который определяет нравственные максимы. Писатель видит его в феномене Исуса Христа. Не только благодаря голосу совести, но и путем высшего божественного откровения человечество приходит к усвоению своей нравственной идеи.

            Так князь Мышкин, во всей своей незавершенности и слабости, оказался самым законченным образом ствятости и в душе Достоевского, и в его романах, и во всей культуре 19 и 20 веков. Пусть нечаянные, пусть неуправляемые, пусть гибельные, но вспышки внутреннего света выжгли суету, и душа становилась прозрачной, и в ней отражался Бог, и в Боге оказалось место для каждого. Самое главное, оказывается, не в приобретении, не в том, что можно приобрести, а в потере, в "идиотской" потере того, что Ганя и другие более умные люди считают личностью, в потерее обособленности "я". Самое главное - великая пустота, в которую может войти все. И в этом зеркале равно отражаются цветущее дерево, Аглая, Ипполит, Настасья Филипповна, генерал Иволгин, порутчик Келлер... В опустошенной от суеты ума, в "идиотской" душе Бог принимает детей Своих, как евангельский отец - блудного сына...

            Мышкин всего только литературный герой. Но не все ли равно, во что воплотится дух? В конце концов и от живого Мышкина осталось бы только слово, и, может быть, менее убедительное, чем слово Достоевского. Ради нескольких "идиотов" существуем, может быть, мы все... Со всем нашим умом, совсей нашей великой цивилизацией.

            В знаменитой "Розе мира" Даниила Андреева находим такие слова: "Когда читаешь некоторые страницы "Братьев Карамазовых", например, главу о Снегиреве или некоторые абзацы о Дмитрии, охватывает категорическое чувство: чтобы так любить, так понимать состраданье и так прощать, надо стоять уже на границе праведности" (кн.10, гл.3).

            Каждый роман Достоевского - исповедь. Он не обличает Раскольникова, Рогожина, Ставрогина; он вместе с ними проделывает мучительный путь от помысла к преступлению - и вместе с ними ищет дорогу к покаянию. Штайнер обронил как-то замечательную фразу о Достоевском: "В покаянной рубахе стоит он перед Христом за все человечество".