СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ БУЛГАКОВ

(1871-1944)

«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…». Россию на рубеже веков, в самые роковые ее годы посетила целая плеяда блестящих мыслителей, которыми гордилась бы любая другая страна. В 1922 г. большую часть этих мыслителей на нескольких пароходах отправили на Запад, как «бросовый товар». В их числе оказался и священник отец Сергий Булгаков. В ту пору ему было 52 года, это был уже зрелый и сложившийся философ, переживший и славу земную и горечь несбывшихся надежд. Теперь он вместе со всем народом нес на плечах всю тяжесть трагедии, постигшей Россию, будучи и сам частью этой трагедии.

Родившись в семье кладбищенского священника, он не мог похвастаться знатностью своего рода. Подростком порвал с религией и поступил в Елецкую гимназию, а затем в Московский университет. По окончании его в 1894 г. был оставлен при кафедре политической экономии и статистики для подготовки к профессорскому званию.

Первая его книга «О рынках при капиталистическом производстве» была написана в основном с марксистских позиций. Увлечение марксизмом в то время было в России обычным и повсеместным явлением. В разных концах страны молодые люди, вступающие в жизнь, жадно искали и вырабатывали «целостное мировоззрение». Это было удивительное поколение людей! Нам теперь трудно представить целое поколение школьников-старшеклассников, которые свои вечера проводят не на дискотеках или «тусовках», а в тишине читальных залов, а потом устраивают сходки, на которых спорят о Марксе, Ницше, Канте и Гегеле, о настоящем и будущем Росси! Но именно таким было поколение Булгакова, Бердяева. Ленина и Струве.

«Талант рождается в тиши, характер - лишь в потоке жизни». Бурный поток революционной жизни на какое-то время увлек и Булгакова. И лишь 17 окт. 1905 г., когда он в толпе студентов, нацепив на грудь красный бант, вышел на демонстрацию, он - по его собственным словам, - совершенно явственно ощутил веяние «антихристова духа» и, вернувшись домой, выбросил красный бант в ватер-клозет. С революцией и революционными иллюзиями было покончено.

Булгаков обосновывается в Москве. Он - один из создателей Религиозно-философского общества памяти Соловьева. В 1907 г. избирается в Думу второго созыва. Участвует в сборнике «Вехи». Его статья «Героизм и подвижничество» - гневное обличение революционного анархизма русской интеллигенции, готовой к «героическому» вспышкопускательству, но отвергающей повседневный созидательный труд. Крайне непопулярно понятие личной нравственности, непопулярно слово «смирение». Между тем душа интеллигенции – ключ к будущим судьбам государственности. И России как никогда прежде нужны смирение и труд.

Прославлению руда посвящено главное философское его произведение «Философия хозяйства». В этой работе Булгаков мыслит категориями космизма, интерпретируя их в традиционном ортодоксально-православном духе.

Создавать новую жизнь человеку не дано. Но расширять жизнь, оживлять природу, воскрешать угасшую жизнь - вполне по силам. Смерть косит жатву жизни, но не саму жизнь. «Бог не сотворил смерти» - Булгаков дважды цитирует это место из Библии. Смерть - «последний враг, как сказал апостол Павел. Вместо солидарности и единства она несет разобщенность. Защита и расширение жизни, а постольку и частичное ее воскрешение и составляют содержание хозяйственной деятельности человека. В этом смысле окончательная цель хозяйствования - это «переход от неистинного состояния мира к истинному, трудовое восстановление мира». Именно в труде и хозяйстве видит Булгаков способ возвращения к высшей истине.

От онтологии хозяйства логичен переход к его этике. Булгаков говорит о смысле жизни как основной философской проблеме. А в книге «Православие» высказывается более определенно. Он признает, что православие имеет меньший опыт решения социального вопроса, нежели западные церкви, но отмечает, что дух соборности благоприятствует правильному подходу к проблеме. «Конечно, православная соборность не есть демократия, однако отсутствие здесь «князей церкви», с церковным монархом - папой во главе, делает православие более народным, благоприятствующим духу экономической демократии. Достоевский говорил иногда: православие есть наш русский социализм. Он хотел сказать, что в нем содержится вдохновение любви и социального равенства, которое отсутствует в безбожном социализме».

Свои взгляды Булгаков характеризует как «социальное христианство», представителями которого в России он считает Достоевского, Толстого, Вл. Соловьева и особенно Н.Ф. Федорова. «Я лично думаю, что здесь мы имеем еще не раскрытую сторону христианства, и ее раскрытие принадлежит будущему. Для христианства, конечно, недостаточно приспособляться к происшедшим в жизни… изменениям… Оно призвано вести народы, пробуждать их совесть и напрягать их волю к новым целям, которые объемлются в их безмерности».

Книга С.Н. Булгакова «Свет невечерний» стала этапной в его религиозно-философских исканиях. Она открывается кантовским вопросом – как возможна религия. И если Кант рассматривал религию как «музыку морали», то Сергею Николаевичу этого, разумеется, мало. Религия для него - это «опознание Бога и переживание связи с Богом». «На подлинно религиозный путь вступил лишь тот человек, - пишет он, - кто реально на своей жизненной дороге встретился с божеством, кого настигло оно, на кого излилось превозмогающей своей силой. Религиозный опыт в своей непосредственности не есть ни научный, ни философский, ни эстетический, ни этический, ни этический, и, подобно тому как умом нельзя познать красоту (а можно только о ней подумать), так лишь бледное представление об опаляющем огне религиозного переживания дается мыслью».

Булгаков сам пережил в личном опыте встречу с божественным. Вот как тот, чья судьба предвосхитила, быть может, судьбу всего русского народа, - от церкви к безбожию, от безбожия к церкви - рассказывает об этом на страницах своей книги:

«Мне шел 24-й год, но уже почти десять лет в душе моей подорвана вера, и, после бурных кризисов и сомнений, в ней воцарилась религиозная пустота. Душа стала забывать религиозную тревогу, погасла самая возможность сомнений…Одновременно с умственным ростом и научным развитием, душа неудержимо и незаметно погружалась в липкую тину самодовольства, самоуважения. Пошлости. В ней воцарялись какие-то серые сумерки, по мере того, как все более потухал свет детства. И тогда неожиданно пришло то…

Вечерело. Ехали южной степью, овеянные благоуханием медовых трав и сена, озолоченные багрянцем благостного заката. Вдали синели уже ближние кавказские горы. Впервые я видел их. И вперяя жадные взоры в открывающиеся горы, впивая в себя свет и воздух, внимал я откровению природы. Душа давно привыкла с тупою, молчаливою болью в природе видеть лишь мертвую пустыню под покрывалом красоты, как под обманчивой маской; помимо собственного сознания, она не мирилась с природой без Бога. И вдруг в тот же час заволновалась, зарадовалась, задрожала душа: а если есть… если не пустыня, не ложь, не маска, не смерть, но Он, благой и любящий Отец, Его риза, Его любовь… Но разве это возможно? Разве не знаю я еще с семинарии, что Бога нет. Разве вообще об этом может быть разговор? Могу лия в этих мыслях признаться даже себе самому, не стыдясь своего малодушия, не испытывая страха перед «научностью» и ее сенедрионом? О, я был как в тисках у «научности», этого вороньего пугала, поставленного для интеллигентской черни, полуобразованной толпы, для дураков!»

«И снова вы, о горы Кавказа1 Я зрел ваши льды, сверкающие от моря до моря, ваши снега, алеющие под утренней зарей, в небо вонзались пики, и душа моя истаивала от восторга. И то, что ан миг блеснуло, чтобы тотчас погаснуть в тот степной вечер. Теперь звучало и пело, сплетаясь в торжественном, дивном хорале. Передо мной горел первый день мирозданья. Все было ясно, все стало примеренным, исполненным звенящей радости. Сердце готово было разорваться от блаженства. Нет жизни и смерти, есть олдно вечное, неподвижное днесь. Ныне отпущаеши, звучало в душе и в природе. И неожиданное чувство ширилось и крепло в душе: победа над смертью! Хотелось в эту минуту умереть, душа просила смерти в сладостной истоме, чтобы радостно, восторженно изойти в то, что высилось, искрилось и сияло красой первозданья. Но не было слов, не было Имени, не было «Христос воскрес», воспетого миру и горным высям… То, о чем говорили мне в торжественном сиянии горы, вское снова узнал я в робком и тихом девичьем взоре, у иных берегов, под иными горами. Тот же свет светился в доверчивых, испуганных и кротких, полудетских глазах, полных святыни страдания. Откровение любви пришло мне об ином мире, мною утраченном…»

«Пришла новая волна упоения миром. Вместе с «личным счастьем первая встреча с «Западом» и первые перед ним восторги: «культурность», комфорт, социал-демократия… И вдруг неожиданная, чудесная встреча: Сикстинская Богоматерь в Дрездене., Сама коснулась Ты моего сердца, и затрепетало оно от Твоего зова.

Проездом спешим осенним туманным утром, по долгу туристов, посетить Zwinger с знаменитой его галереей. Моя осведомленностьв искусстве была совершенно ничтожна, и вряд ли я хорошо знал, что меня ждет в галерее. И там мне глянули в душу очи Царицы Небесной, грядущей в облаках с Предвечным младенцем. В них была безмерная сила читоты и прозорливой женственности, - знание страдания и готовность на вольное страдание, и та же вещая жертвенность виделась в недетски мудрых очах Младенца. Они знают, что ждет Их, на что Они обречены, и вольно грядут Себя отдать, совершить волю Пославшего: Она «принять орудие в сердце», Он Голгофу… Я не помнил себя, голова у меня кружилась, из глаз текли радостные и вместе горькие слезы, а с ними на сердце таял лед, и разрешался какой-то жизненный узел. Это не было эстетическое волнение, нет, то была встреча, новое знание, чудо… Я (тогда марксист!) невольно называл это созерцание молитвой…»

«Я возвратился на родину из-за границы потерявшим почву и уже с надломленной верой в свои идеалы. В душе зрела «воля к вере», решимость совершить, наконец, безумный для мудрости мира прыжок на другой берег, «от марксизма»… к православию. Однако шли годы, а я все томился за оградой и не находил в себе сил сделать решительный шаг - приступить к таинству покаяния и причащения, которого все более жаждала душа. Помню, как однажды, в чистый четверг, зайдя в храм, увидел я причащающихся под волнующие звуки «Вечери твоея тайныя…». Я в слезах бросился вон из храма и плача шел по московской улице, изнемогая от своего бессилия и недостоинства. И так продолжалось до тех пор, пока меня не исторгла крепкая рука…

Осень. Уединенная, затерянная в лесу пустынь. Солнечный день и родная северная природа. Смущение бессилия по-прежнему владеет душой. И сюда приехал, воспользовавшись случаем, в тайной надежде встретиться с Богом. Но здесь решимость моя окончательно меня оставила… Стоял вечерню бесчувственный и холодный, а после нее, когда начались молитвы «для готовящихся к исповеди» я почти выбежал из церкви, «исшед вон, плакая горько». В тоске шел, ничего не видя вокруг себя, по направлению к гостинице, и опомнился… в келье у старца. Меня туда привело: я пошелсовсем в другом направлении вследствие своей всегдашней рассеянности, теперь уже уже усиленной благодаря подавленности, но в действительности - я знал это тогда достоверно - со мной случилось чудо… Отец, увидев приближающегося блудного сына, еще раз сам поспешил ему навстречу. Он старца услышал я, что все грехи человеческие, как акпля перед океаном милосердия Божия. Я вышел от него прощенный и примиренный, в трепете и слезах. Чувствуя себя внесенным словно на крыльях внутрь церковной ограды. В дверях встретился с удивленным и обрадованным спутником. Который только что видел меня, в растерянности оставившего храм. Он сделался невольным свидетелем совершившегося со мной. «Господь прошел», - умиленно говорил он потом…

И вот вечер, и опять солнечный закат, но уже не южный, а северный. В прозрачном воздухе резко вырисовываются церковные главы и длинными рядами белеют осенние монастырские цветы. В синеющую даль уходят грядами леса. Вдруг среди этой тишины, откуда-то сверху, словно с неба, прокатился удар церковного колокола, затем все смолкло, и лишь несколько спустя он зазвучал ровно и непрерывно. Звонили ко всенощной. Словно впервые, как новорожденный, слушал я благовест, трепетно чувствуя, что и меня зовет он в церковь верующих. И в этот вечер благодатного дня, а еще больше на следующий, за литургией на все я глядел новыми глазами, ибо знал, что я призван, и я в этом реально соучаствую».

В 1917 г. Сергей Николаевич принимает участие в работе Всероссийского Поместного Собора, восстановившего в России патриаршество. Год спустя он принимает сан священника. Пишет диалог «На пиру богов», в котором рисует картину, удивительно напоминающую дни современной России после распада СССР: «…Все инородцы имеют национальное самосознание. Они самоопределяются, добывают себе автономии, нередко выдумывают себя во имя самостийности, только за себя всегда крепко стоят. А у нас нет ничего: ни родины, ни патриотизма, ни чувства самосохранения даже… Выходит, что Россия куда-то ушла, скрылась в четвертое измерение и остались одни провинциальные народности, а русский народ представляет лишь питательную массу для разных паразитов».

Дальнейшая жизнь отца Сергия складывается и трагично и счастливо - причем одновременно. Счастливо, потому что он до конца своих дней сохранил верность тем нравственным идеалам, которые выработал всей своей предыдущей жизнью. Трагично - потому что судьба провела его чуть ли не по всем кругам ада безумного и кровожадного 20 века. В 1918 г. он уехал в Крым к семье. В Москве остался его старший сан Федор: он больше никогда его не увидит. В самом конце 1922 г. С.Н. Булгакова высылают из Советской России, и боль от разлуки с любимой родиной навсегда останется с ним. В 20-е годы он пережил католическое искушение: временное сомнение в православной церкви, о чем рассказал в «Автобиографических заметках» и в диалогах «У стен Херсонеса», которые не решался опубликовать при жизни и которые были изданы лишь недавно. Затем, уже в Париже, бурная история с софиологией, подозрение в ереси со стороны церковных ортодоксов (не снятое с него и по сей день), наконец, - вторая мировая война, жизнь в оккупированном Париже, рак горла, две мучительные операции, потеря голоса, и смерть - 12 июля 1944 г.

Последние его «тихие думы» были о родине, о смерти, о «радости совершенной» России - Булгаков прекрасно понимал это - никто и ничто не может помочь. Нужно только верить в Россию и терпеливо ждать ее выздоровления. «Высшим долгом является для нас сохранить верности родине, не изменить ей мыслями и делами…»

«Верность родине» - это тоже один из заветов С.Н. Булгакова. Человеческая душа - христианка. Личность С.Н. Булгакова - стремительная, дерзновенная, одухотворенная - необходимое звено в развитии русской идеи, суть которой для Булгакова неизбежно смыкается с православием.

И последнее (хотя, может быть, самое главное): чтобы верить в Бога, необходимо мужество верить. Еще в 1902 г. он писал, что нашей эпохе «чуждо и невозможно состояние наивной веры, свою веру в добро она находит мучительной борьбой с собой и окружающей средой». После Достоевского - теперь мы хорошо знаем это - не бывает и не может быть подлинной веры без подлинного сомнения. «Верую, Господи, помоги моему неверию» - вот, по-видимому, самая глубокая формула веры, вся глубина которой по-настоящему раскрывается лишь в наше время.