БОРАТЫНСКИЙ ЕВГЕНИЙ АБРАМОВИЧ

(19.02.1800-1844)

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земли мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах; как знать? душа моя

Окажется с душой его в сношенье,

И как нашел я друга в поколенье,

Читателя найду в потомстве я.(1828)

Эти стихи Евгений Боратынский написал о себе, приоткрыв некую сокровенную суть своей творческой миссии на земле. Христиански смиренное умаление своей гениальности делает его строки не просто стихами о поэте Боратынском, но переводит их в некий общечеловеческий план. И получается, что строки эти о каждом из нас, о каждом живущем полноценной духовной жизнью; о каждом, кто умеет чувствовать поэзию и сопереживать вместе с ее творцом.

Боратынский до сих пор остается загадкой. Загадочна его судьба в русской литературе: ранняя слава, затем забвение, затем снова слава, снова забвение и снова слава. Во многом загадочны его жизнь, его стихи, даже его портреты: из десятка известных все непохожи друг на друга, все представляют разного Боратынского. Лишь рисунок Пушкина словно объединил главные черты, разбросанные по разным портретам.

Не менее необычно происхождение и значение фамилии Бора­тынского: от замка Боратынь, что значит "Божья оборона".

Почти на заре творчества Боратынского Плетнев в статье 1824 года написал: "Меж тем, как мы воображали, что язык чувств уже не может у нас сделать новых опытов в своем искусстве, явился такой поэт, который разрушил нашу уверенность. Я говорю о Боратынском. В элегическом роде он идет новою, своею дорогою. Соединяя в стихах своих истину чувств с удивительной точностью мыслей, он показал опыты прямо классической поэзии". Автор отмечает особую "правильность и прелесть языка, ход мыслей и силу движений сердца. Нет слова, нет оборота, нет картины, где бы вы не чувствовали ума и вдохновения... Все он постигнул и все выразил...". Здесь схвачена самая суть творчества поэта.

Некоторые критики делали упор на анализ философского начала в творчестве поэта, на его мировоззрение. Белинский вообще считал, что основной элемент его стихов – это ум, а вовсе не художественность.

Вот что по этому поводу уже в наши дни пишет Кожинов: «Существует в самом деле философская поэзия, к которой принадлежат, например, поэма древнеримского мыслителя Лукреция «О природе вещей» или некоторые вещи Ломоносова, Радищева, Вл. Соловьева. В этих произведениях в стихотворной форме выражены философские взгляды авторов, и такие поэмы и стихи занимают промежуточное место между собственно поэтическими творениями и трактатами по философии.

Между тем стихи Боратынского — это полноценные и самостоятельные явления поэзии, искусства слова. "Философскими" их нередко называют потому, что переживания, легшие в основу этих стихов, связаны с глубокими и всеобъемлющими размышлениями о человеке и мире. Но эти переживания предстают, что и всегда бывает в подлинной поэзии, как живое бытие, как пронизанная смыслом художественная форма... Стихи Боратынского, как и до´лжно быть поэзии, не просто выражают некие мысли, но развертывают перед нами самую жизнь мысли».

Так в стихотворении «Смерть» Боратынскому удалось выразить христианский взгляд на смерть и - в конечном итоге - глубокую веру в бессмертие. Вот почему требовательный и даже придирчивый по отношению к поэзии Лев Толстой, включил это стихотворение в "Круг чтения", отметив "отношение к смерти правильное и христианское". "Если жизнь — благо, то благо и смерть, составляющая необходимое условие жизни".

Смерть дщерью тьмы не назову я

И, раболепною мечтой

Гробовый остов ей даруя,

Не ополчу ее косой…

Когда возникнул мир цветущий

Из равновесья диких сил,

В твое храненье Всемогущий

Его устройство поручил…

Дружится праведной тобою

Людей недружная судьба:

Ласкаешь тою же рукою

Ты властелина и раба.

Недоуменье, принужденье -

Условье смутных наших дней,

Ты всех загадок разрешенье,

Ты разрешенье всех цепей.

"Много минут жизни, в которых нас поражает ее бессмыслица, — писал Боратынский Ивану Киреевскому, —  одни почерпают в них заключения, подобные твоим, другие — надежду другого, лучшего бытия. Я принадлежу к последним".

Боратынскому были свойственны минуты сомнения, рождавшие "дикий ад" в душе, но нельзя не видеть, что он был глубоко верующим человеком, а в минуты сомнений искал Бога.

Когда дитя и страсти и сомненья,

Поэт взглянул глубоко на тебя,

Решилась ты делить его волненья,

В нем таинство печали полюбя.

Ты, смелая и кроткая, со мною

В мой дикий ад сошла рука с рукою:

Рай зрела в нем чудесная любовь.

О, сколько раз к тебе, святой и нежной,

Я приникал главой моей мятежной,

С тобой себе и небу веря вновь. (1844)

Образ любимой жены-подруги, хранительницы животворящего домашнего огня и душевного тепла, проходит через всю поэзию Боратынского. Женщина в русской народной и поэтической традиции — нравственный центр дома; ее любовь согревает в жизненной стуже. Даже в русской иконе, в отличие, например, от традиций итальянского Возрождения, образ Богоматери — это прежде всего образ доброй, любящей женщины-защитницы, к которой склонился Сын Человеческий. Очевидно, что православная традиция оказала влияние на женский образ во многих стихотворениях Боратынского, посвященных жене.

Глубинное осмысление бытия, оправдание жизни со всей ее дисгармонией, поиск смысла и порядка в хаосе земного существования приобретают все больший вес в лирике зрелого Боратынского. Об этом "Отрывок" из ненаписанной поэмы "Вера и неверие". Само название поэмы уже говорит о громадном замысле, представление о котором дает драматизированный "Отрывок". В нем действуют Он и Она. Начинается «Отрывок» с хвалы Творцу:

Я с умиленною душой

Красу творенья созерцаю.

От этих вод, лесов и гор

Я на эфирную обитель,

На небеса подъемлю взор

И думаю: велик Зиждитель,

Прекрасен мир!..

Особо согревает героя, подобно автору, любовь к единственной женщине. Но чувства его омрачаются мыслями о неизбежном конце всего земного, на что его подруга отвечает:

Есть бытие и за могилой,

Нам обещал его Творец.

Спокойны будем: нет сомненья,

Мы в жизнь другую перейдем,

Где нам не будет разлученья,

Где все земные опасенья

С земною пылью отряхнем.

В ответ на это следует монолог героя, предвосхитивший многие мысли Достоевского и Л. Толстого, их страстный поиск нрав­ственного оправдания, их сомнения и веру. Жизнь земная бессмысленна, если она конечна. И подобно Иммануилу Канту в философии, Боратынский в поэзии выдвигает совершенно особое доказательство бытия Бога — доказательство нравственное. Бог и жизнь вечная не могут не быть, потому что именно они становятся нравственным оправданием всех земных несовершенств:

Что свет являет?

Пир нестройный!

Презренный властвует; достойный

Поник гонимою главой;

Несчастлив добрый, счастлив злой.

Как! Не терпящая смешенья

В слепых стихиях вещества,

На хаос нравственный воззренья

Не бросит мудрость Божества?

Вывод героя: "Есть обитель воздаянья", где "сияет свет незаходимый". А слова героини, которыми заканчивается диалог, едва ли не являются сокровенными мыслями самого поэта:

Премудрость Вышнего Творца

Не нам исследовать и мерить;

В смиренье сердца надо верить

И терпеливо ждать конца.

Не может того быть, считает Боратынский, чтобы при всегдашней целесообразности всего сущего, при всеобщей мировой гармонии была допустима дисгармония в человеческом обществе. Космос и хаос несовместимы. Значит, каждого ждет воздаяние по делам его.

Символична и значима сама мысль поэта о нравственной оценке действительности и о ее нравственном оправдании — о духовной оценке всего сущего. Дух для Боратынского есть перво­основа всего. Подобно тому, как в Евангелии от Иоанна сказано: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог" (Иоанн. 1:1), у Боратынского утверждается духовная первооснова бытия.

Единство природы и человека, общность жизненных процессов — одна из главных тем Боратынского. За этим стоит нечто большее, чем простое сходство жизни человека и природы, — за этим поэту видится громадная тема всеединства. Человек, по мнению Боратынского, должен ощутить в себе это всеединство мира Божьего, проникнуться этим всеединством, ощутить себя частью этого огромного космоса, прежде всего земного, а затем и небесного. Без этого невозможно понять ни окружающего мира, ни себя в этом мире. Об этом — стихотворение "На смерть Гете".

Высшим воплощением Божьего творения на земле является человек-творец. Именно такому человеку дано совершить "в пределе земном все земное". В этом — смысл жизни.

Погас! но ничто не оставлено им

Под солнцем живых без привета;

На все отозвался он сердцем своим,

Что просит у сердца ответа;

Крылатою мыслью он мир облетел,

В одном беспредельном нашел ей предел.

В герое своего стихотворения — великом поэте Гете, в его всемирном гении Боратынский видит наиболее полное воплощение потенциальных возможностей человека, необъятность стремлений его разума, его творческого гения.

Сам Боратынский стремится идти по этому же пути — изве­дать все глубины человеческого духа и человеческой судьбы, даже прозреть грядущие судьбы человечества, как он это делает в стихотворениях "Последняя смерть" и "Последний Поэт". Путь этот труден, связан с высочайшим напряжением духа и чреват духовными потерями.

Тема тяжелейшего духовного кризиса продолжает звучать в поэзии Боратынского. Об этом, в частности, стихотворение с характерным названием "К чему невольнику мечтания свободы?..". Человек — невольник по самой своей сути, "разумный раб", послушно несущий свой жребий. К такой мысли приходит поэт. Однако вывод этот вовсе не беспросветен, потому как он осенен поиском высшей истины. Два голоса, две истины борются в стихотворении. Примири свои желания со своим жребием - "и будет счастлива, спокойна наша доля". Но в ответ на это утверждение следуют такие стихи:

Безумец! не она ль, не вышняя ли воля

Дарует страсти нам? и не ее ли глас

В их гласе слышим мы?

О, тягостна для нас

Жизнь, в сердце бьющая могучею волною

И в грани узкие втесненная судьбою.

Итак, человек не может примириться со своим жребием, ограничивающим его желания, стремления, страсти. И это не своеволие человека, считает Боратынский. Необъятность желаний и стремлений — это сама жизнь, которая вложена в нас Творцом, и хотя она втиснута в "грани узкие", но без этой "могучей волны", бьющей в сердце, нет и не может быть жизни. Вот какова непростая философия этого стихотворения, как, впрочем, и некоторых других стихотворений Боратынского, основываясь на которых, его объявляли беспросветным пессимистом.

В стихотворении "Ахилл" поэт и шире — каждый духовный человек — назван духовным бойцом. От пессимиста такой четкой и активной жизненной позиции ждать не приходится, поэтому надо сра­зу сказать, что Боратынский в лучших, главных своих произведениях (даже в трагических, как "Осень") не был пессимистом и певцом уныния, а был духовным бойцом, не испугавшимся пройти все жизненные испытания, измерить весь трагизм земного бытия.

Знай, страданью над собою

Волю полную ты дал,

И одной пятой своею

Невредим ты, если ею

На живую веру стал!

Вера — вот основа оптимистического мировосприятия Боратынского. "Живая вера" — это, конечно же, христианство, православие, о котором так глубоко размышлял Пушкин в своей поздней поэзии. К тому же приходит и Боратынский. Его уже не волнует суетный мир, скорый людской суд, приговор критиков. Пессимизм в чистом виде бесплоден, у Боратынского же мы видим иное.

Желанье счастия в меня вдохнули боги;

Я требовал его от неба и земли

И вслед за призраком, манящим издали,

Жизнь перешел до полдороги, 

Но прихотям судьбы я боле не служу:

Счастливый отдыхом, на счастие похожим, 

Отныне с рубежа на поприще гляжу -

И скромно кланяюсь прохожим.(1823)

P.S.  Существует красивый романс «Не искушай меня без нужды» на стихотворение Боратынского «Разуверение».