|
АКСАКОВ ИВАН СЕРГЕЕВИЧ
(1823—1886)
Когда мы размышляем над евангельскими
словами о любви или пытаемся осмыслить любовь в более житейском понимании
(хотя и не сугубо плотском, как это было модно в последнее время), мы порою
теряемся перед многомерною глубиною этого слова – любовь. Что она есть? И
как она может проявлять себя в нашем обыденном земном бытии? Может быть,
один из самых точных ответов дал в одном из своих стихотворений Иван
Сергеевич Аксаков:
Свой строгий
суд остановив,
Сдержав готовые
укоры,
Гордыню духа
усмирив,
Вперять
внимательные взоры
В чужую душу
полюби…
Верь: в каждой
презренной и пошлой,
В ее неведомой
глуби,
И в каждой
молодости прошлой,
Отыщешь много
струн живых,
Мгновений
чистых и прекрасных,
Порывов
доблестных и страстных
И тайну
помыслов святых!
…..
Да не смутит же
сор и хлам,
На сердце
жизнью наносимый,
Твоих очей!
Пусть смело там
Они провидят
мир незримый.
Любовью кроткою
дыша,
Вглядись в
него: и пред очами
Предстанет
каждая душа
С своими
вечными правдами.
Поверь:
нетленной красоты
Душа не губит
без возврата:
И в каждом ты
послышишь брата,
И Бога в нем
почуешь ты!
(1847)
«Кто любит брата своего, тот пребывает в
свете, и нет в нем соблазна» (1 Ин. 2,10).
Вот одно из испытаний любви: как за
наносным сором и мусором увидеть образ Божий? Вот и критерий уровня
духовного развития. И предостережение от крайностей критического реализма.
Позднее Достоевский с гениальным проникновением раскроет эту тему в рассказе
«Мужик Марей».
В другом своем поэтическом создании
поэт прямо утверждает, что появляется любовь прежде всего в молитве:
Она стоит перед
иконой,
На ней дрожит
лампады свет:
Ее молитва
обороной
Тебе от
горестей и бед!
….
И силе той
молитвы веря,
Ты бодрый дух
несешь в себе…
Готов идти, не
лицемеря,
Навстречу жизни и
борьбе…
О, что бы ни
могло случиться,
Но знать
отрадно каждый час,
Что есть кому
за нас молиться,
Кому любить и
помнить нас!
(1847)
И сколько бы мы ни
вчитывались, ни вникали в смысл поэзии Ивана Аксакова – мы никогда не ощутим
себя оказавшимися вне привычного для нас круга христианских истин, проще
которых, кажется, нет ничего, но и выше которых тоже нет.
Иначе и быть не могло: Иван
Аксаков, младший из семейства Аксаковых, является одним из столпов
славянофильства.
Славянофилы предлагали все
земное соизмерять с небесным, временное с вечным. Только при взгляде
«оттуда» можно оценить все, что обретается здесь. «Ибо неправые умствования
отдаляют от Бога, и испытывание силы Его обличит безумных. В лукавые души не
войдет премудрость и не будет обитать в теле, порабощенном греху. Ибо святой
Дух премудрости удалится от лукавства, и уклонится от неразумных
умствований. И устыдится приближающейся неправды» (Прем. 1, 3-5).
Этим словам из Книги
Премудрости Соломона созвучны строки одного из поэтических произведений
Ивана Аксакова:
Нет! Темных сделок, Боже правый,
С
неправдой нам не допусти,
Покрой
стыдом совет лукавый,
Блаженство сонных возмути!
Да
пробудясь в восторге смелом
С
отвагой пылкою любви,
Мы
жизнью всей, мы самым делом
Почтим
веления Твои!
(1853)
Славянофилы были встречены неприязнью не
только среди западнически настроенного общества, но и среди церковных людей
и людей, власть предержащих.
«Российское общество» (но не народ) их
времени, - указывает проф. А.И. Осипов, - уже настолько было далеким от
Церкви, а официальное богословие так пронизано схоластикой, что борьба
славянофилов за создание своей, русской, культуры. За возвращение к забытому
святоотеческому опыту богопознания оказалось одинаково чуждой как тому, так
и другому. «Общество» увидело в славянофильских призывах к народности, к
Православию, к познанию в единстве любви какое-то ретроградство; для
официального же богословия призывы к святоотеческому богомыслию явились чуть
ли не угрозой… Православию».
Империя же отторгала ту критику
петровских искажений русской жизни, на которых она зиждела собственное
благополучие, спокойствие и уверенность. Не могли власти принять и
славянофильское осуждение многих аспектов современной им российской
действительности. Все вместе привело не только к шельмованию славянофилов,
замалчиванию их важнейших идей, что обернулось их малой известностью, но и к
прямым репрессиям со стороны правительства.
Хомяков, Киреевский и оба брата Аксаковы
находились под полицейским надзором, а Иван испытал и пребывание в
Петропавловской крепости.
Не просуществовала и четырех лет
издаваемая Иваном Аксаковым и Кошелевым «Русская беседа». В области
философии этот журнал защищал идеалистические взгляды, пропагандировал
Православие как абсолютную богословско-философскую истину. Он
противопоставлял народам Европы русский народ, развивающийся по особым, на
взгляд авторов, законам в силу исконных национальных особенностей. Журнал
выступал за свободу слова по формуле: царю – полноту власти, народу –
свободу мнений. Демократические круги неприязненно относились к «Русской
беседе» из-за ее религиозной направленности, отрицательного отношения к
социалистическим идеям и революционному движению. Консервативные круги
относились к журналу с подозрением из-за его независимой позиции по многим
вопросам.
Младшего Аксакова как и прочих его
единомышленников, почтили эпитетом «реакционер». Его так называемая
реакционность выразилась в борьбе с крепостническими порядками. Эпическая
поэма «Бродяга» (1852), в которой антикрепостнические мотивы слишком сильны,
исследователи рассматривают как прямую предшественницу некрасовской «Кому на
Руси жить хорошо» - по сострадательному взгляду на народную жизнь. Пьеса
«Присутственный день Уголовной палаты» (1853), едкая сатира на российское
дореформенное судопроизводство, была опубликована в «Полярной звезде»
Герцена, который назвал это произведение «гениальной вещью».
Реакционность Аксакова проявлялась и в
его уходе добровольцем в ополчение – в период Крымской кампании. И в том,
что душою болел он за страждущих ближних своих. И что в годы русско-турецкой
войны 1877-1878 годов много сделал для поддержки южных славян в их борьбе за
независимость. Что искренне сочувствовал идее объединения всех славян. Что
был просто искренне верующим человеком и не склонялся к рабству перед
новомодными прогрессивными идейками. Их житейская мудрость и ложь, их
теплохладность к Истине – представлялись ему едва ли не главным искушением
времени.
Но я к
горячему моленью
Прибегнув, Бога смел просить:
Не дай
мне опытом и ленью
Тревоги сердца заглушить!
Пошли
мне сил и помощь Божью,
Мой
дух усталый воскреси,
С
житейской мудростью и ложью
От
примирения спаси.
Пошли
мне бури и ненастья,
Даруй
мучительные дни, -
Но от
преступного бесстрастья,
Но от
покоя сохрани!
Пускай, не старея с годами,
Мой
дух тяжелыми трудами
Мужает, крепнет и растет,
И,
закалясь в борьбе суровой
И
окрылившись силой новой,
Направит выше свой полет!
(1846)
Но со временем в стихах Ивана
Аксакова все более ощущалась горечь. Ибо не мог он не видеть многих примеров
поврежденности русского духа, не мог не пред-видеть и многих дурных
последствий такой поврежденности. Да ведь многое же и оправдывалось в этих
предчувствиях.
Однако в мироощущении
Аксакова не было того обостренного трагизма, каким нередко отмечено бывает
внутреннее состояние души поэтов.
Сопоставим два
поэтических в¢идения,
разделенные почти полувековым расстоянием, но еще более – различным
восприятием и постижением бытия. Стихотворение Тютчева «День и ночь» было
создано в 1839 году, «Ночь» Аксакова – в 1884 году.
Тютчев: На мира
таинственный духов,
Над
этой бездной безымянной,
Покров
наброшен златотканный
Высокой волею богов.
День –
сей блистательный покров –
День,
земнородных оживленье,
Души
блестящей исцеленье,
Друг
человеков и богов!
Но
меркнет день – настала ночь;
Пришла
– и с мира рокового
Ткань
благодатную покрова.
Сорвав, отбрасывает прочь.
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ней и нами –
Вот отчего нам ночь страшна!
И. Аксаков: Спустилась ночь в
убранстве звездном,
И, дольних
чуждые страстей,
Как бы зажглись
по синим безднам
Тьмы зорких,
мыслящих очей.
Мир опочил.
Едва колышет
Листвы ветвей:
кругом дрема
И сон…
Лишь ночь не спит сама,
Живет и мощно,
мерно дышит,
И чутко землю
сторожит,
Все вещи
таинством объемлет,
И все невидимое
зрит,
Неизглаголенному внемлет!
Беззвучный хор во мгле ведет…
И внятна сердцу песнь ночная,
И мнится – с горних тех высот
Зияет правда неземная!..
Как по-разному видят они одно и то же по
сути! Одно лишь как будто и есть общее: ощущение бездны мироздания. Но в чем
же основа различия?
Тютчев отобразил языческое восприятие
мира (не будем допытываться сейчас: подлинное ли то мироощущение, или
поэтическая фантазия, опыт перенесения на себя иностороннего состояния).
Язычество, которому приписывают гармоническое взаимодействие с миром
природы, поистине воспринимает ее, мироздание в целом, как нечто таящее в
себе ужас перед непостижимою тайной рока. Недаром у Тютчева – мир именно
роковой. День, свет – лишь обманчивый покров, скрывающий под собою
подлинное: страхи и мглы.
Мгла, темнота, отсутствие света – вот
истинно языческое мирочувствие. Для христианства это неприемлемо: «Бог есть
свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1 Ин. 1,5).
Светлое, гармоничное восприятие ночи
видим мы у Ивана Аксакова. У него нет тютчевского многобожия, этой ужасающей
дробности мира. Он чутко прикасается душою к единой горней правде: ночь
помогает ему в том.
И вот это сопоставление помогает разглядеть
важную истину: в подлинном христианском мироощущении не может укрываться
трагическое начало. Трагизм начинается там и тогда, где и когда происходит
разрыв с единым Творцом, дробление мировосприятия в поврежденной грехом душе
человека. |